Автор: Мы помним известного днепровского художника, писателя, журналиста, заслуженного деятеля искусств Украины, хотя его уже нет с нами.
Художник и писатель
Он был легендарной личностью, разносторонне и богато одаренной талантами.
К изобразительному искусству у Леонида Гамольского было династическое предрасположение. Его бабушка – Матрена Гавриловна Белоусова-Каракаш – была известной в Бердянске вышивальщицей картин, сюжеты к которым зачастую придумывала сама. Его дядя – выдающийся советский живописец и график Петр Белоусов (тоже родом из Бердянска), автор в числе прочих знаменитой картины «Мы пойдем другим путем». Когда юный Леня всюду носил за именитым дядей этюдник, он даже представить не мог, что войдет в тройку представителей творческой династии, чьи работы станут вечным достоянием Бердянского художественного музея им. И.И. Бродского на их общей солнечной родине.
Окончив Днепропетровское художественное училище, самореализацию на живописном поприще молодой художник отложил до лучших времен. Вернулся к мольберту лишь 40 лет спустя, в начале 2000-х годов, и уже практически до конца жизни не расставался с кистью. Работал много и настолько увлеченно, что успел написать портретов – метких, живых, характерных – на четыре персональных выставки!
К слову сказать, после смерти Леонида Владимировича по Интернету расползлась информация о том, что умер известный художник-карикатурист. Вероятно, тот, кто первый опубликовал эту глупость, примитивно рассуждал: дескать, если художник работает в газете – значит, карикатурист. Ложную информацию подхватили многочисленные СМИ и даже приписали художнику шаржи на известных людей.
На самом деле Леонид Гамольский никогда не был карикатуристом. Сегодня его произведения украшают музеи Украины и частные коллекции в Италии, Германии, Канаде, Норвегии, Израиле, Польше, России и США. Портреты, написанные его рукой, хранят многие его друзья и приятели.
Еще одной областью приложения творческих усилий Леонид Владимирович избрал писательство. В его арсенале – две изданные книги («Тризуб и звезда Давида» и роман-хроника «Царь и Лев»), еще одна книга ждет своего спонсора и выхода в свет.
Журналист
Но главным делом своей жизни Леонид Гамольский считал журналистику. В Союз журналистов Украины вступил еще в 1970 году. Репортерствовал в газетах «Молодой ленинец», «Прапор юности», работал редактором издательства «Промiнь», возглавлял областную газету «Зоря», вплоть до пенсии трудился ответственным секретарем в газете «Днепр вечерний», где попутно публиковал свои захватывающие воспоминания, которых хранилось в его памяти великое множество.
А началась его газетная биография в далеком 1960 году, когда судьба свела его с молодым литератором Валентином Чемерисом. Вот что об этом не без юмора рассказывал сам Леонид Владимирович:
«Валентин оказался весьма коммуникабельным парнем. Узнав, что я пишу короткие рассказики, попросил их почитать. «Знаешь, — сказал он, быстро прочитав их, — тебе стоит предложить эти новеллы нам, в молодежную газету». Наверное, почувствовав мое смущение, добавил:
— У тебя есть писательское зрение, ты чувствуешь деталь…
Через несколько дней я заглянул в «Молодой ленинец», квартировавший тогда, как «Зоря» и «Днепровка», в Доме союзов. Оказалось, что Чемерис сотрудничает там нештатно, редактирует юмористические подборки. Его на месте не было. Зато какой-то мужчина, а им оказался ответственный секретарь Ушаткин, поинтересовался, зачем мне, собственно, понадобился Чемерис. Я ответил, что принес свои новеллы. «А про шо они у тебя? – спросил Леонид Филиппович на присущем ему кайдакском сленге. – Тока юмора уже не надо. Этот юмор нам и так всю плешь переел. Давай что-нибудь читабельное и документальное…»
Сурово нахмурившись, Ушаткин прочитал новеллу «Капитан». Закурил, потом вдруг усмехнулся: «Ловко закручено. А откель знаешь все это?» «Жил у моря, — ответил я, — работал в порту». «А ты не рыбак случайно?» «Нет. Но рыбу ловил». «И шо ж ты ловил?» «Ну, бычков конечно». «Ха-ха! Бубыря что ли?» «Да нет, бычка». «И где ж ты жил у моря?» «В Бердянске, я родом оттуда». «Понятно. А чем же ты в Днепре занимаешься?» «Учусь в художественном училище». «Так ты художник?» «Ну, еще нет. Пока только учусь». «А проиллюстрировать свой рассказик можешь? И чтобы заголовок клишированный…» «Можно попробовать».
«Тогда я этот рассказик беру, — заключил нашу беседу Леонид Филиппович. – А рисунки чтобы завтра утром были…»
В те времена областная молодежная газета делалась талантливыми беспокойными людьми. В редакции трудились будущие писатели Леонид Залата, Владлен Анчишкин, Виктор Пронин, Игорь Пуппо… Отделами руководили Виталий Синяков, Юрий Орлик, Анатолий Борисенко, Анатолий Пивненко, Вадим Пономаренко, Анатолий Шаранда, Валентина Мусиенко, Лариса Полякова, Надежда Демидчук, Клара Агафонова, Людмила Шведова. Засиживались допоздна. Гостиной служил кабинет Влада Гавриша – тонкого художника, веселого и остроумного собеседника.
Главным редактором газеты был тогда Георгий Владимирович Николенко. Однажды он пригласил меня в свой кабинет. Суть разговора была крайне важной. Можно сказать, тогда и определилась моя судьба. Речь шла о том, что труд газетчика тоже неблагодарен, тем не менее он прекрасен, как сама жизнь во всех ее проявлениях. Необходимо делать выбор. Времена «гомо универсале» канули в вечность. Познать сущность журналистики, а равно писательской профессии нельзя умозрительно. Газета делается профессионалами. А профессионалами не рождаются, ими становятся. «Заниматься живописью – это прекрасно, — говорил Георгий Владимирович. – Но по твоим новеллам видно, что ты можешь вырасти в настоящего журналиста… А уж писательским трудом будешь заниматься позже».
Его слова звучали убедительно. Позже я не раз убеждался в правильности и глубине его суждений. Тогда же просто без всяких размышлений принял предложенные правила игры и стал, как мне казалось, постигать азы журналистской профессии».
30 сентября исполнится два года, как Леонид Владимирович Гамольский ушел в вечность. Время неумолимо движется вперед, уходят и приходят люди, неузнаваемо меняется реальность, а последняя книга Леонида Гамольского по-прежнему остается неизданной. Это несправедливо по отношению к автору, но еще более несправедливо по отношению к потенциальным читателям. Ведь все меньше остается людей, способных увидеть на ее страницах себя, своих сослуживцев и соседей. Увы, без спонсорского участия эта книга обречена оставаться неизданной.
Эта книга воспоминаний написана прежде всего журналистом Гамольским: в ней реальные люди участвуют в реальных событиях, которые, возможно, лишь слегка приукрашены писателем и художником Гамольским. Предлагаем вниманию читателей два фрагмента: один – о более далеких событиях, другой – об относительно недавнем прошлом.
Эпизод 1. Либретто для Тихона Хренникова
В сталинские времена Союз писателей (СП) был весьма суровой и закрытой организацией. Стать ее членом было очень непросто. К началу 60-х годов в Днепропетровске, к примеру, числилось профессиональных, по выражению М. Горького, «инженеров человеческих душ» — всего пять человек. Писательская организация располагалась в Доме союзов (пр. Карла Маркса, 93), на первом этаже, рядом с облиздатом — предшественником нынешнего издательства «Січ». Местным создателям продукции для печатного станка в те времена выплачивались весьма солидные гонорары. Так что свою нетленку они производили, буквально не отходя от кассы.
Наступали, однако, новые времена. Монотонные патриархальные будни заканчивались. Ширилась оттепель. Уже был разоблачен культ личности Сталина. Уже застрелился в 1956 году Фадеев — ведущий теоретик пролетарской литературы. Уже состоялись первые эпохально-скандальные встречи Хрущева с деятелями литературы и искусства.
В новых условиях ставилась задача: выращивать писательскую смену в трудовых коллективах, делая ставку на молодежь, беззаветно преданную идеалам коммунизма. Выполнять эту задачу обязали прежде всего членов СП: А. Былинова, С. Завгороднего, Ф. Залату, С. Чернобривца, Ф. Исаева. Чуть не упустил Володю Бурлакова. Его тоже обязали, хотя он пользовался пером разве что для заполнения финансовых документов, будучи заведующим бюро пропаганды советской литературы при отделении СП. Устные выступления оплачивались. Володя их организовывал.
— Я не написал ни одной строчки, но ко мне прислушиваются лучшие умы, — говорил он. — Если бы в наш город впустили, к примеру, Хемингуэя (тогда Днепропетровск был закрыт для посещения иностранцев. – Л.Г.), он тоже внимал бы мне.
В путевки, которые выписывал Володя, попадали не только члены СП, но и многие его друзья из окололитературных кругов. Он всегда куда-то торопился, изображая страшно занятого человека. Жизнерадостный, стремительный, набриолиненный и наманикюренный, при галстуке и запонках, он резко выделялся среди заросших, бородатых и вечно комплексующих непризнанных гениев, которые курсировали мимо киоска «Союзпечать», между кассой облиздата и буфетом Дома союзов. Завидя Бурлакова, киоскерша Софа восхищенно восклицала:
— Ой, кого я вижу! Вы, Володя, ну прям как будто из Парижа…
Бурлаков никогда во французской столице не был, но как участник войны побывал в Вене и, наверное, там поднабрался европейского шарма. Хорошо знал Володя нужных людей во всех районных центрах области, и его хорошо знали руководители успешных предприятий и богатых колхозов, куда он привозил свои «писательские бригады».
Мой завотделом в газете «Прапор юности» Юра Орлик был весьма строгим начальником, хотя и побаивался Долорес Полякову, которая лишь формально ему подчинялась. На мне висела подготовка авторских материалов – работа нудная и рутинная, если только ею одной заниматься. Это понимал наш главный редактор В.И. Творинский, наверное, поэтому, рассказав мне какую-нибудь занятную историю, говорил:
— Готовая новелла, правда? Сам бы написал, но надо руководить всей газетой. Ты на субботу сделай строчек сто двадцать. У тебя получится. А в секретариате, я знаю, не возражают…
Новеллы я писал по ночам, переделывал подсказанные мне сюжеты на свой лад, привнося в них знание быта рыбаков, моряков, докеров. Творинский, переведенный к нам из Херсона, читал эти опусы вслух. Обычно это происходило в его кабинете при закрытых дверях, иногда в присутствии Бориса Шевченко, который трудился под началом Творинского в Херсоне и, проработав какое-то время в газете, уходил в загранку, а затем снова возвращался в газету.
На летучках обзорщики говорили о моих новеллах вскользь, не в пример Долорес Поляковой.
— Наше юное дарование, — говорила она, – вновь преподнесло читателю очередную романтическую сказку.
Творинский обижался:
— Это не сказка. У вас поверхностный взгляд. В конце концов, у юного дарования есть соавтор…
— Ах, простите, Владимир Иосифович, — продолжала язвить Полякова, — я ведь не знала, что соавтор имеется. Хотелось бы тогда и его фамилию лицезреть на газетной полосе…
Однажды в редакцию заглянул секретарь Днепропетровского горкома комсомола Виктор Пушкин и сообщил, что встречался в Киеве с Олесем Гончаром и тот пообещал приехать в Днепропетровск.
— Мы хотим собрать молодых писателей и поэтов на семинар, который станет основой для создания в городе творческой среды, объединит талантливую молодежь, — говорил секретарь горкома.
Вскоре появилась большая статья Поляковой, в которой рассказывалось о предстоящем приезде тогдашнего председателя правления СПУ Гончара в наш город, о новом стиле руководства горкома комсомола молодыми физиками и лириками.
— Без руководства никак нельзя, — любила она повторять.
В октябре 1962 года в газете «Молодь України» появилась публикация, которая не осталась незамеченной в Союзе писателей. Под клишированной шапкой «Молодые таланты Днепропетровщины» вышла страница трех авторов, на которой были помещены фотографии Александра Зайвого, Валентина Чемериса и автора этих строк. Сообщались наши биографические данные и публиковались плоды нашего творчества: стихи Зайвого, юмореска Чемериса и моя новелла под названием «Инка». Номер «Молоді України» с этой публикацией мне вручила все та же Долорес Полякова. Сообщив, что она рада за меня, и поздравив с «грандиозным» успехом, полюбопытствовала:
— А эта «Инка» случайно не знакомая нашего главреда?
После этой публикации по рекомендации Игоря Пуппо меня стали включать в бурлаковские «бригады». Как-то в Никополе мне пришлось выступать вместе с Игорем и Былиновым в клубе колхоза «Аврора». Люди с удовольствием аплодировали каждому из нас, встреча затянулась, а потом местное начальство предложило пообщаться в «узком кругу». Бурлаков и Пуппо наперебой произносили тосты и были возбуждены, а вот Былинов, лишь чуть пригубив рюмку, принялся разделывать гусиную ногу. Затем он приступил к жареной рыбе. Поглощая еду в огромных количествах, он закатывал глаза, не обращая внимания на реплики, которые отпускал в его адрес Бурлаков. Наконец Былинов насытился, утерся рушником, который ему услужливо подала кухарка, и стал говорить.
— Я очень люблю кушать и не стыжусь этого, — начал он. — Особенно я люблю кушать деревенскую еду. Она насыщает меня творческой энергией. Вам, Бурлаков, этого не понять, потому что живете вы, как гусар. А я помню, в тридцать седьмом назначили меня уполномоченным. Головы летели, и я ждал, что свою потеряю. Но вот когда плотно пообедал — так и успокоился. Вообще, писатели — дрянной народишко. Полюбить его книжку, а потом встретить его — это все равно, что любить гусиную печенку, а потом встретить гуся. Кстати, подайте тарелку с печенкой. Надо было бы перемолоть ее, добавить лучку да маслица, был бы очень вкусный паштет, который я люблю кушать…
Как-то после обеда я поделился с Поляковой своими впечатлениями от общения с Былиновым.
— Этот обжора — настоящий монстр, – сказала Долорес и, уставившись на меня своим пронзительным взглядом через поблескивающие стекла в тонкой оправе, вдруг спросила: — Тебе можно доверять? Я серьезно, ты умеешь хранить тайны?
— Ну, не знаю, — ответил я. — Что ты имеешь в виду?
По-видимому, она решила, что тайны я хранить умею, потому что, закрыв кабинет изнутри, рассказала мне о скандале, который утих благодаря Виктору Пушкину, разобравшемуся в ситуации. А суть была в том, что в газете вышла статья одного лжеподпольщика из Павлограда, который снабжал своими «фактами» Былинова, написавшего по «материалам» самозванца книжку «Волки на Волчьей». Эта книжка уже стоит в плане облиздата. И она наверняка выйдет в свет.
— Я уже предприняла первый шаг, — сказала Полякова. — На очереди — второй.
Она сняла трубку, набрала какой-то номер. Наконец трубку сняли. Измененным до неузнаваемости голосом Полякова затараторила:
— Это квартира писателя Былинова? Беспокоит Москва. Ах, простите, мы не знали, что вы после обеда привыкли отдыхать. У писателей так принято? Бога ради, простите. Вы помните меня? Спасибо. Тихон Николаевич ждет. Он в Лондоне, но звонил, интересовался, шлет вам привет. Я передала, что вы согласны. Сроки устанавливает Большой театр. У них один день простоя стоит больших денег. Откуда у него рукопись? Ему из «Совписа» (изд-во «Советский писатель». — Л.Г.) кто-то передал. «Волки на Волчьей» — звучит эффектно. Меня в Москве не будет две недели. По возвращении позвоню. Бог вам в помощь.
Став свидетелем какого-то непонятного розыгрыша, я попросил объяснить, что происходит.
— Ты дал слово. Поэтому слушай, — сказала Полякова. — Два дня тому назад я уже звонила Былинову и, представившись личным секретарем первого секретаря Союза композиторов СССР Тихона Хренникова, передала его желание получить либретто к опере «Волки на Волчьей». Былинов, кажется, клюнул…
Через несколько дней у киоска «Союзпечать» Былинов громко говорил Залате:
— Загружен я, Федор, под завязку. Мою рукопись «Волков» из «Совписа», понимаешь, передали в Союз композиторов. Хренникову сюжет понравился. Теперь все время звонят из Москвы, умоляют создать либретто к опере…
— Сам Хренников заинтересовался? — не скрывает удивления Залата. — Это солидно. А может быть, и мою трилогию «На юге» можно как-то в оперу трансформировать?
В секретариат врывается Игорь Пуппо:
— Вы слышали новость? Хренников просит Былинова написать либретто к опере «Волки на Волчьей». Говорят, музыка уже готова. Может быть, по рукописи романа музыка сочинялась? Без либретто сочинять оперу вроде бы не принято. Но у сильных мира сего свои правила. Это нам, молодым, кислород перекрывают. Мне уже второй раз отказывают в приеме в Союз писателей. Ну ничего, в понедельник приедет Гончар. Я молчать не буду, все ему выскажу.
Былинов и Завгородний проживают в одном доме, на Ворошиловской, 1, поэтому появляются в трамвае одновременно. Машинально встаю. На освободившееся место плюхается Былинов.
— На встречу с Гончаром? — спрашивает он и, не дождавшись ответа, продолжает: — Из-за того, что должен сидеть в президиуме, прерываю процесс творчества. Я, понимаешь, сейчас занят созданием либретто для Хренникова, но сосредоточиться никак не могу…
Сергей Завгородний кивает, пассажиры переглядываются между собой — одни удивленно, другие испуганно.
Небольшой зал на первом этаже забит до отказа. Пуппо держит мне место. Кто не успел, томятся в коридоре Дома союзов. В первом ряду видна прическа киоскерши Софы. Президиум заполняется. Появляется завотделом культуры «Днепровки» Женя Курина, рядом с ней — наша Полякова, Владимир Творинский и Виктор Пушкин улыбаются, слушая Федора Залату. Наконец в сопровождении местного начальства в зал входит Олесь Гончар. Он говорит жесткие слова о том, что наш город превратился в «литературное захолустье», что талантливая молодежь не находит поддержки у местных издателей, искусственно сдерживается рост местной организации. Склонил голову Федор Залата, куда-то в сторону отводит взгляд Александр Былинов…
Судьба либретто для Тихона Хренникова неизвестна. Многие ушли в мир иной. В период перестройки Былинов стал Бейлиновым и уехал в Израиль. Он дожил почти до ста лет. Первое время от него приходили поздравительные открытки к советским праздникам.
Эпизод 2. Медвежатина для Ельцина
Нынешнее ноябрьское бабье лето вывело в парк им. Т. Шевченко много пенсионеров. Время послеобеденное. За ветвями облетевших кленов просматривается силуэт ресторана «Маяк». Вот парочка ветеранов. Присаживаются рядом, сообщая мне, что это их лавочка. Дескать, знакома им еще со студенческих лет. Днепропетровцев несложно распознать по манере общения. Я становлюсь невольным свидетелем их разговора.
— Город становится чище, а парк ухоженней, — говорит дама в старомодной шляпке, — ты заметил это?
— О чем это ты? — бурчит ее спутник, углубившийся в чтение газеты.
— Я говорю, что зеленстрой стал лучше работать. По телевизору показывали, что рощицу кленовую где-то посадили.
— Кто кого посадил? — желчный старик отрывается от развернутой «Вечерки». — Сейчас зеленая наличность не в зеленстрое, а в офшорах. И никто никого не сажает. Политическая воля совершенно отсутствует.
— Ах, ну хватит брюзжать. Далась тебе эта политика. Отложи газету, дома почитаешь. Вспомни лучше наши молодые годы.
— Ну, вспомнил… — На какой-то миг его голос смягчается, а затем вновь звучит раздраженно. — Я вспомнил. И давно хотел тебя спросить. Скажи, пожалуйста, кому мешали «Люкс» или «Астория»? Я, тогда рядовой инженер «Южмаша», мог пригласить тебя и твою незамужнюю подружку Маргариту в любой ресторан с получки и аванса.
— Далась тебе Ритка. Свои премии ты ведь тоже не забывал отмечать.
— Правильно, в «Украине». Исключительно в мужской компании. Но ты мне лучше скажи, кому мешала фирменная котлета – куриная с косточкой и с горячим сливочным маслом внутри?
— В «Украине» было душно и накурено. Мне нравилась «Волна», которая была в этом парке. Это было так романтично! Ты помнишь «Волну»? Жаль, что на месте этого ресторана с ажурными решеточками соорудили этакого странного монстра, который совсем не похож на маяк.
— Сейчас тут новые владельцы. — Старик кивает в сторону «Маяка». — Они, я уверен, реконструируют это наследие развитого социализма…
О том, что ресторан «Маяк» будет выглядеть современно и более органично впишется в обновленный экстерьер этого живописного уголка набережной и парка, на днях мне рассказал заместитель городского головы А.И. Дорошенко.
— Новые владельцы этого престижного ресторана планируют серьезную реконструкцию, — сказал Александр Иванович. – Главное — сохранить и дополнить яркими деталями гобеленовый и особенно петриковский залы.
Собственно, ради петриковского зала и странных событий, связанных с ним, я наведываюсь сюда. Мое многолетнее расследование эпизода, который имел здесь место в 1979 году, можно считать законченным. Случай, конечно, пустяковый. Но это, как мне кажется, только на первый взгляд.
Александр Вишневецкий по прозвищу Вишня являлся шеф-поваром ресторана «Маяк» со дня его открытия и был весьма популярной личностью. Ходил в друзьях у милицейских полковников, был знаком со многими известными спортсменами, водил дружбу с цеховиками и молодчиками амурского авторитета Матроса. Естественно, с ним был знаком мой заведующий отделом Виктор Семенович Ферман, который курировал в «ДВ» вопросы торговли и общепита. Он и послал меня однажды на собрание работников торговли, посвященное их отраслевому празднику. Там вручались какие-то грамоты, а медалью (кажется, «За трудовое отличие») был награжден Вишневецкий. Когда я сдал информашку, мой завотделом, прочитав ее, удивился:
— Ты ничего не напутал? Вишневецкому – медаль? За какие заслуги? Уточни в тресте!
Секретарша была не в курсе, а управляющего Степана Максимовича Вергуна на месте не оказалось. На следующий день Ферман рассказал, что общался с Вишней:
— Заглянул вечером к нему со Светой поужинать… Он говорит, что сам удивлен. И его директриса Галина ничего понять не может. Говорит, что Вишня, конечно, повар хороший, но пассивен как общественник, поэтому его никогда даже грамотой не награждали. А тут вдруг – медаль… Теперь думаем выдвигать на должность завпроизводством…
Директором ресторана «Юбилейный» был в те годы Константин Сергеевич Иванов. В прошлом боевой офицер, он добился, что его заведение стало образцово-показательным. А еще он был прекрасным собеседником, много читал. Однажды он удивил меня, когда на мой отказ заказывать второе блюдо процитировал А.С. Пушкина: «Не откладывай до ужина того, что можешь съесть за обедом».
К.С. Иванов присутствовал при вручении медали Вишневецкому.
— Хороший повар, не спорю. Но за что его наградили, понятия не имею, — недоумевал Константин Сергеевич.
Интуитивно я почувствовал, что Константину Сергеевичу известны какие-то подробности, которыми он может поделиться со мной при условии анонимности.
— Мне просто интересно, — сказал я, — это ведь не для печати и без ссылки на вас.
По версии Иванова, медаль шеф-повару «Маяка» была вручена за предусмотрительность. Оказывается, Вишня хранил в холодильных камерах разные сорта мяса и дичи. И когда одному высокопоставленному клиенту захотелось отведать медвежатины, он ее быстро получил. В благодарность – награда…
Шло время, и вся эта история с медалью и медвежатиной в холодильной камере стала забываться. Вишня перешел из «Маяка» в ресторан гостиницы «Днепропетровск».
Наступили горбачевские времена, и у Вишни начались неприятности с сыном. Многие знакомые отвернулись, в том числе и милицейские чины. И тогда он обратился к Ферману. Тот посочувствовал и пообещал переговорить с кем-то влиятельным из прокуратуры. Впрочем, когда Вишня появлялся в редакции, Ферман куда-то исчезал. Приходилось мне выслушивать его сетования на «сына-негодяя, который укорачивает жизнь родителям». Однажды он приехал повеселевший и сообщил, что дело сдвинулось. Найден какой-то адвокат, который уже почти решил его проблему. И тогда я, чтобы сменить тему, спросил про медвежатину из холодильника.
— Какая медвежатина, какой холодильник? — воскликнул Вишня. — Я уже слышал эти глупости. Все было просто. Качаловский был со своим гостем, который потребовал медвежатину. Что делать? Бегом на кухню. Была говядина. Ее отварили для порционных заливных. Шмякнул ту говядину в жаровню-сковородку. Естественно, масло, соусы, специи. Пока мясо тушилось, девчата из цеха холодных закусок на красивом блюде сделали сложный гарнир из свежих овощей и зелени. Два официанта это блюдо тащили. А когда на середину стола опустили, этот гость, сам похожий на медведя, слюну проглотил и протяжно так гнусавит: мол, у вас, хохлов, даже медвежатина лучше, чем у нас… Я за хохлов обиделся, сказал, что у нас не хохлы, а советские люди. И Качаловский меня в этом поддержал. Ну а про медаль – не знаю. Может, и Качаловский представил. Я с ним больше никогда не встречался.
— А откуда гость? Как его хоть звали?
— Качаловский его Борисом называл, он с Урала, кажется…
— Так ведь это Ельцин был.
— Может, он самый.
Вскоре Вишня вместе со всем своим семейством эмигрировал в Германию.
Прошло еще лет десять. К.С. Иванов пригласил меня и Виктора Кудинова из «Днепровки» на свое восьмидесятилетие. Среди гостей был его фронтовой друг Сергей Петрович Метлов. Пока собирались гости, мы беседовали на площадке, примыкающей к ресторанчику. Метлов – выходец с Южмаша — долгие годы заведовал оборонным отделом обкома партии. Человек решительный и прямолинейный, он весьма критично отзывался о президенте России Борисе Ельцине, называя его «продажным политиком» и «разрушителем СССР».
— Я помню, как он приезжал в Днепропетровск, — говорил Метлов, — клялся в любви к Брежневу и заглядывал всем в глаза. Мы еще тогда ему экскурсию устроили по Южмашу, сфотографировались с ним. Я лично втык из Москвы получил. Но Макаров за меня вступился. Все-таки Ельцин тогда возглавлял Свердловскую область, с которой мы дружили. А вообще, его тогда Качаловский принимал.
Года два назад я встретился с Е.В. Качаловским на собрании «Землячества Приднепровья». Несколькими штрихами он обрисовал тот давний приезд Ельцина в Днепропетровск:
— У них тогда сложное время было. А он все время удивлялся, что у нас в магазинах много рыбных консервов. Я ему говорил, что ничего невозможного нет, надо просто иметь такого начальника облуправления торговли, как наш Василий Федорович Куделя, тогда и в Свердловске будут не только рыбные консервы…
— А медвежатиной его угощали? — спросил я.
Качаловский безмятежно улыбнулся:
— Лично я такого зверя не ем. А чем угощали Ельцина – не помню.
Подготовила Яна Бережная
Газета ГОРОЖАНИН
