Алексей Блюминов: Строго говоря, демократия — это три вещи: представленность, услышанность и вовлеченность

Прочитал что афганский Талибан поставил на вид рахмоновскому Таджикистану недостаток демократии. Мол, один и тот же челочвек у власти почти 30 лет и к выборам допущены всего пять партий и вообще не вам учить нас выборы проводить в нашем исламском эмирате.Стандартная реакция в кириллическом сегменте соцсетей — это дружное гыгы. Мол, разрыв шаблона и все такое. По умолчанию предполагается что Талибан и демократия — вещи несовместимые. Хотя предметное изучение принципов работы пуштунской племенной демократии на примере такого института как Лойя Джирга говорит скорее об обратном.

И такое мнение можно понять — слишком долго в наших палестинах вдалбливали в головы нехитрую мысль что демократия = выборы, сопутствующий им балаган с набором погремушек, агитпалатками на улицах, экзитполами, обвинениями в фальсификациях, наблюдателяии от ОБСЕ, пересчетом голосов по три раза, бигмордами на рекламных плоскостях и войной компроматов в прессе принадлежащей пяти олигархам. На самом деле, конечно же, демократия не только не равна конкуренции буржуазных парламентских партий, но также не равна наличию высокого уровня политических свобод в конкретном обществе.

Строго говоря — демократия — это три вещи: представленность, услышанность и вовлеченность. Причем, третий фактор — строго обязателен.

В этом смысле мерилом демократизма общества является степень участия максимального большого количества граждан, принадлежащих к самым широким слоям населения, в процессе постановки государственных задач, выработки и принятия решений. Плюс — работающие социальные лифты. Чем больше представителей низов, народного большинства, рекрутируется в во власть, в органы принятия решений, органы реализации принятых решений и органы контроля за этими решениями — тем больше в таком обществе демократии.

И наоборот — общество, в котором в процесс обсуждения, принятия и реализации властных решений на всех уровнях вовлечено незначительное число людей, в большинстве своем принадлежащих к закрытому клубу привилегированных верхних нескольких процентов имущей элиты, — такое общество предельно недемократично.

Пускай даже в нем имеются финансируемые из пяти карманов 300 партий, представители которых шумят, дерутся друг с другом в телестудиях и попеременно блокируют трибуну в элитном клубе именуемом парламентом.

Общество, в котором политика — это спорт для привилегированных и сверхбогатых, а удел остальных — опускать в урны бюллетени, выбирая, кому из миллиардеров и их слуг доверить начальственное кресло — недемократично априори и со старта. В этом смысле в 20 веке на нашей территории самым демократичным было советском общество времен сталинской индустриализации. Во власть на всех уровнях было очень легко попасть и столь же легко оттуда вылететь. При этом, в том обществе был довольно скромный уровень политических свобод.

Но отсутствие многих свобод компенсировалось широчайшей вовлеченностью низов в процессы управления на всех уровнях, самыми масштабными за всю историю страны социальными лифтами, вознесшими наверх миллионы ( это не фигура речи, а буквально) и крайне быстрой ротацией управленческих кадров наверху. Они не успевали засиживаться и бронзоветь — их смывала очередная волна репрессий, возносивших наверх следующих в очереди.

В такой системе демократия проявлялась прежде всего в том, что каждый член общества ощущал что от него что-то зависит. Что он приносит пользу общему делу. Именно в этом состоял ныне вульгаризированный и окарикатуренный принцип тех лет насчет граждан, как маленьких винтиков огромной сложно устроенной системы. Попробуйте в сложном механизме потерять винтик или шуруп. Очень быстро весь механизм придет в неисправность — строго по сюжету адаптированной Маршаком английской истории о гибели королевства по причине того, что в кузнице не было гвоздя.

И по закону диалектики обратной стороной такой масштабной вовлеченности была всеобщая убежденность в том, что незаменимых нет. Не боги горшки лепят, всякую кухарку можно обучить сложным процессам, а власть — не удел привилегированной касты сакральных жрецов, а дело самых широких масс.